«Ворвался в кабинет и зарезал врача»
Фото: Лариса Бахмацкая

Фото: Лариса Бахмацкая

Корреспондент «Русской планеты» поговорила с главным врачом психиатрической больницы

На крыльце главного корпуса ставропольской клинической психиатрической больницы, несмотря на метель и -15 оС, запахнув расстегнутые куртки, стояли несколько человек с сигаретами. Женщина рассказывала двум мужчинам: «Привезли меня полицейские, говорят, ждите, а сами уехали. Не знаю теперь, сколько их ждать». Пожилой курильщик в тренировочных штанах, белой шапке с синим помпоном и очках с роговой оправой задумчиво кивал в ответ, подозрительно поглядывая на меня. Рядом с ними, у самой входной двери спал припорошенный снегом кот черепахового окраса.

Я поднимаюсь по кованой лестнице изумительной красоты на третий этаж, в приемную главврача. В просторных коридорах гулко разносится эхо, стоят кадки с экзотическими для Ставрополя цветами. Между ними — памятник Ивану Павлову.

К главному психиатру края, главврачу «Ставропольской краевой клинической психиатрической больницы № 1» Олегу Боеву очередь. Зная это, я захватила с собой книгу. Секретарь Боева, немолодая женщина с хорошо поставленным голосом, просит сесть так, чтобы меня было видно из-за кадок с пальмами. «Неудобно разговаривать, когда лица не видно», — объясняет она свою просьбу, в которой угадывается многолетняя привычка работать с людьми особенными.

Я начинаю расспрашивать ее про опасность работы в больнице. Женщина молчит, и я уже решаю, что ответа не последует, открываю книгу, как вдруг она начинает рассказывать:

– Я медсестрой начинала тут работать, давно это было. И когда я первый раз пришла на практику и увидела этих людей за решеткой, кто-то руки тянул ко мне, кто-то язык показывал, я себя спрашивала: как я смогу войти к ним, за решетку? Но общению с ними обучают, и оказалось, что психически больные люди очень тонко чувствуют твое состояние: уверена ты в себе или боишься.

– А случаи были серьезные, когда больные причиняли вред врачам?

– Конечно, были. Как-то двое пациентов сторожа зарезали и убежали. Их, конечно, поймали, но уже ничего не изменить. Другой больной нож в столовой украл, это давно было, тогда еще хлеб резали сами, на месте. Представьте, что сотрудники правоохранительных органов привозят какого-нибудь буйного к нам в наручниках, заводят в отделение, снимают наручники и делай с ним что хочешь, а на дежурстве только врач и медсестра.

В этот момент дверь главврача открывается, из кабинета выходят посетители. Захожу. Олег Боев кажется слишком молодым для такой должности. Он внимательно и спокойно ждет вопросов, пока я достаю диктофон.

– Журналистику часто называют второй древнейшей профессией, а насколько древняя профессия психиатра? И вообще психические болезни меняются с развитием цивилизации?

– Психиатрия связана с душой, раньше это были мудрецы, которые давали советы. Философы и лекари вкладывали нужные и важные слова в человека, и тем самым поправляли его здоровье. Вообще набор заболеваний более или менее постоянный, просто акценты разные. Например, процент тяжелых генетических психических заболеваний в среднем от 1 до 5% населения как был 200 лет назад, так и остался. Генетика переходит из поколения в поколение, частота по всему миру примерно одинакова. Это биполярные расстройства, раньше назывались маниакально-депрессивными психозами. От таких недугов человеку практически не убежать, если в генах это есть.

– Можно ли сказать, что экология ухудшилась, и поэтому большему числу людей требуется помощь психиатра?

– Да, если говорить именно о тяжелых болезнях. Но есть другие заболевания, связанные с нашим эмоциональным состоянием, стрессами, темпом работы, количеством перерабатываемой информации, в том числе и с экологией. Это все провоцирует пограничные состояния. И число заболеваний растет. На Ставрополье были проведены интересные исследования. В Буденновске, Невинномысске, Ставрополе и Кисловодске проверяли состав и качество работы слюнных желез подростков и состав слюны. Самые тревожные показатели обнаружили у молодежи краевого химического гиганта — города Невинномысска. Наблюдается сейчас и рост легких депрессий, тревог. 50 лет назад их было меньше, 100 лет назад — еще меньше.

– Что человек должен почувствовать, чтобы понять, что уже пора к врачу?

– Если человеку что-то мешает жить, надо обратиться к специалисту. Появляется зубная боль — я иду к стоматологу. Если зубной боли нет, но появился кариес, я все равно иду к специалисту. А что касается нервной системы, то, например, при нарушении сна надо обращаться? Да, но мы не привыкли ходить к врачу, мы находим себе объяснения: кофе выпили, перенервничали. Или рассеянное внимание — это звоночек? Да. Также с тревожными мыслями. В России никто никогда не учил, как заниматься профилактикой нашей нервной системы. Спорт, правильный режим сна и работы и уменьшение потока информации — это и есть первая и простая профилактика.

– То есть меньше смотреть телевизор?

– Наверное, так. Качество передач может быть разным. У нас сейчас фрагментарное восприятие, и это изматывает больше, чем что-то целостное и логичное. Реклама для нервной системы несет большую нагрузку, чем фильм. Дети, которые играют в компьютерные игры, обладают меньшей способностью к обучению, у них больше невротических нарушений.

– У вас здание больницы очень красивое. На нем висит табличка, что оно строилось с 1901 по 1907 годы на пожертвования. А насколько город нуждался в подобном заведении?

– Необходимость не просто созрела, она стала критической. В тот период было много больных людей, за которыми надо было присматривать. Они не удерживались в семьях, на работах. В первые десятилетия больница выполняла роль присмотра за этими пациентами, социальную. Тогда фармакология была слабая, буйных пациентов связывали, из того времени и пошли смирительные рубашки и ремни. Вначале в больнице было 47 пациентов, а к началу 1913 года она насчитывала уже 10 зданий. В это время в больнице имелось 3 отделения: беспокойное, спокойное и детское. В 1927году добавилось полуспокойное отделение, а число пациентов в лечебнице увеличилось до 362 человек. Сейчас у нас находятся на лечении 1100 пациентов, но это как тяжелые больные, так и люди с пограничными состояниями, которые могут работать. Количество пациентов, за которыми нужен присмотр, становится меньше, потому что своевременно начинаем лечить. Тяжелых у нас около 400.

– А насколько с ними опасно работать?

– Существует риск получить травму, особенно если человека только привезли и он не отдает себе отчета в действиях. В истории больницы были и трагические смертельные случаи. Существуют меры предосторожности, правила работы. Необходимость в постоянной бдительности есть, особенно в острых отделениях. Важно, чтобы пациенты не причинили себя тяжкого вреда. Но это редко происходит. Последний раз трагедия произошла 6 лет назад. Пациент ворвался в кабинет и зарезал врача. У нас почти все санитары женщины, необходимости в мужчинах-силачах нет.

– Смирительные рубашки до сих пор используются?

– Иногда используем меры физического стеснения — при перевозке иногда нужно. Полиция использует наручники. Сто лет назад этот метод шире практиковался. Если раньше человека могли привязать на несколько дней, то сейчас это максимум день-два, до момента, пока начнется лечение. Я был в нескольких французских больницах, и у них также практикуется привязывание. У них к каждой койке предусмотрены ограничители. Никаких других мер не придумано.

– Откуда столько мифов насчет галоперидола, что его, как и всю психиатрию, использовали в политических целях?

– Это эффективный препарат при определенных состояниях. У него быстрый и сильный эффект. Но если доза превышает необходимую, то появляются побочные эффекты, о которых ходят легенды. Это скованность, болезненность при движении. Раньше не всегда заботились о дозировке. И был период, когда говорили о карательной психиатрии. В нашем городе громких известных дел не было, я не слышал о таком. Может, элементы и были. Тяжелым периодом для нашей больницы стала оккупация города нацистами, когда больница была разрушена полностью. Более 700 пациентов и медперсонал, защищавший своих подопечных, были убиты в яру, тут неподалеку.

– Почему общество зачастую не сострадает душевнобольным, а старается отгородиться?

– Страх неизвестности, не знают, что это за заболевание, не знают, чего ждать от человека. Что у него болит? Колено? Рука? Сердце? Нет. Боль при психических заболеваниях пощупать нельзя, осознать, что у тебя психическое заболевание, порой бывает сложно.

– В прошлом году много писали о том, как из принудительного отделения сбежали две женщины, это была топовая новость почти неделю. Некоторые побаивались выходить на улицу.

– На самом деле душевнобольные люди лояльные и доброжелательные. Просто так они никакого вреда не нанесут. Есть категория буйных, но их крайне мало. И то они буйные, когда возникает конкретный повод. Они убежали, потому что не хотели находиться в принудительном отделении. Хотели уехать домой в деревню и там жить.

– А был другой случай в прошлом году, когда якобы душевнобольной убил парня в центре Ставрополя.

– Я помню ту историю, но не помню, чтобы это был душевнобольной. На это можно много чего списать, и таким образом продолжать пугать общество больными людьми. СМИ вообще некорректно взаимодействуют с психиатрией. Наши пациенты на улице вряд ли нападут на случайного прохожего, этого бояться не надо.

– Лет семь назад я писала материал о том, что Россия занимает первое место по количеству детских суицидов. Сейчас все так же плохо?

– Пик был в 1995 году, тогда резко подскочил показатель смертности от суицидов. Есть категория заболеваний «социально-стрессовые расстройства». Они возникают в эпохи перемен, когда разрушаются стереотипы, установки, исчезает точка опоры. Многие люди увидели тупик и бесперспективность развития, не увидели себя в будущем, даже в настоящем не видели себя, не смогли перестроиться. Такое происходило в перестройку, в период после нее и спровоцировало всплеск суицидов. К 2008 году ситуация стабилизировалась, суицидов стало меньше и появился прирост рождаемости.

В последние два года в России стали звучать идеологические позиции государства, а до этого был вакуум. И вот эта консолидация идеологических позиций дает дополнительную мотивацию к жизни. Количество суицидов идет на спад, но все равно сохраняется на высоком уровне. Если раньше было в среднем по России 50-60 случаев самоубийства на 100 тысяч населения (для сравнения: в Америке — 7-8 случаев), то сейчас где-то 20. На Ставрополье — 13 случаев на 100 тысяч населения. Но при этом в регионе есть скрытые суициды, которые не регистрируются. Если их учесть, то будет, наверное, 18. Скрытые из-за того, что мы живем на Кавказе, и самоубийства осуждаются из-за сильных национальных традиций многих наций. Поэтому устойчивость к психическим заболеваниям выше, есть на что опереться. К тому же последний год мы формируем краевую суицидальную службу по профилактике самоубийств.

Еще и трубы прорвались Далее в рубрике Еще и трубы прорвалисьВ Ставропольском крае выпало много снега и установилась аномально холодная температура — -20-22 оС Читайте в рубрике «Титульная страница» Кто виноват в постоянном росте цен?Часть населения России находится в психологическом замешательстве от развития ситуации Кто виноват в постоянном росте цен?

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Не пропустите лучшие материалы!
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»