«Я живу на землюшке России»
Вера Пронзелевич. Фото: Екатерина Филиппович / «Русская планета»

Вера Пронзелевич. Фото: Екатерина Филиппович / «Русская планета»

81-летняя ставропольская поэтесса рассказала, как на пенсию издает книги и кормит котов

Вера Пронзелевич —  в Ставрополе местная знаменитость. В соцсетях ее знают как «бабушку с котомочкой и брошюрами», которая пишет удивительно красивые стихи. Но сама она славы не ощущает, тратит почти всю пенсию на печать книг и продает свои сочинения потом за бесценок. Корреспондент «Русской планеты» встретилась со ставропольской поэтессой, которая рассказала о своей тяжелой судьбе и о мечте вступить в Союз писателей.

Отзывами о книгах Веры Пронзелевич пестрят ставропольские странички в социальных сетях. Люди рассказывают, где и когда видели бабушку с котомочкой и брошюрами, что у нее купили, делятся ее стихами. Только автор об этом не знает. Она за бесценок продает, скорее, раздает собственные поэтические сборники. Четыре книжки стоят 120 рублей. Обыкновенно, в погожий день Вера Николаевна садится на бордюр у корпуса одного из местных университетов, достает из потертого пластикового пакета несколько томиков, напечатанных на тонкой чуть желтоватой бумаге, и ждет.

С поэтессой я познакомилась на остановке около ее дома. Вера Николаевна собиралась идти на рынок. Худенькая, в потертом перешитом костюме, будто с чужого плеча, и красной водолазке с горлышком она узнается сразу — как на фото в предисловии десятилетней давности. Когда я спросила, не пишет ли она книги, ее морщинистое лицо осветилось.

– Ну, пойдем, сядем куда-нибудь.

Мы идем к ней во двор, находим лавочку под тутовым деревом, у ног бабушки трется бело-серый домашний кот. Присматриваюсь и понимаю, что он имеет виды на косточки в прозрачном пакете, который она зажимает в ладони. Вера выпрямляется — гордая осанка несмотря на девятый десяток все еще при ней — и начинает неторопливо говорить.

– Я пишу стихи, много стихов и наизусть их помню. Первый самостоятельный сборник у меня вышел в 1990 году, он назывался «Судьба». До этого я неоднократно печаталась в газете «Молодой Ленинец», в альманахе «Ставрополье». В Краснодаре в издательстве выходили мои стихи. В «Советской Кубани» что ли это было… Вот надо же, все время помнила, а сейчас забыла.

Родилась она на Кубани в 1933 году в селе Благодарное Отрадненского района. В 11 лет стала круглой сиротой.

– Без отца и без матери я осталась. Папа умер, когда мне три месяца было, потом мама, в 1943, до окончания войны. В 17 лет я пошла учиться в Армавирский ветеринарный техникум, переехала в Ставропольский край, окончила тут сельскохозяйственный институт, потом биофак в пединституте, трудилась после него зоотехником.

По направлению Вера Николаевна опять попала в село Благодарное — теперь уже в то, которое на Ставрополье.

Не прерывая рассказ, бабушка Вера украдкой смотрит в мой блокнот, а я смущенно наблюдаю как из ее волос, темноватых на затылке, никак не может выбраться муравей. Карабкается по седым вискам, ветер относит легкое тельце к макушке. Аккуратно снимаю его, Вера Николаевна смеется и просит посадить пришельца на землю.

– Я всех люблю, котов, щенков. Весь животный мир. Когда работала, телят маленьких целовала. Особенно петушков люблю. Как только их режут? Я прямо против. Такие песни поет петушок, а вдруг мы его режем и едим. Бегает маленький такой по двору, а шею тянет кукарекать, и получается у него «у-у-у». Как можно его резать, я не знаю. Когда мать забивала куриц, я плакала. У меня дома был любимый петушок, черненький. Его соседка не приняла, потому что он цвета другого. Била его. А он потом со мной и спал, этот петушочек. Я как-то пошла пасти корову, вернулась, смотрю, а его нет. Мама с сестрой борщ едят.

Отойдя от воспоминаний, она быстро возвращается обратно — загибает узловатые пальцы, перечисляя свои книги. «Моя страна — Россия», «Думы в грядущее», «Земля — наше богатство и рай». В общей сложности с девяностого года у Пронзелевич вышло шесть авторских сборников, включая книги для детей.

– А как же вы начали печататься?

– Первый сборник издали в Краснодаре. Тогда Владимир Потапович Недушкин очень помог, он единственный ко мне по-человечески отнесся. Вадим Петрович Неподоба над моими стихами много работал, тоже был добр ко мне. Я была тронута. Тогда в Ставрополе я никого не нашла, ко многим обращалась, чтобы первую книгу издать, мне все отказывали. Не хотели браться. Я же печатала все за свои деньги… Тогда еще, при Горбачеве, это впервые стало можно.

Вера Николаевна помнит фамилию и имя каждого редактора и верстальщика, которые выпускали ее книги.

– Я вам вот даже прочитаю, — и она с явным удовольствием декламирует патриотичный, чуть наивный и очень искренний стих:

Я живу на землюшке России,

Значит, мне не плакать, не рыдать,

Улыбаться средь травы в росинках

И на ней, чудесной, отдыхать.

<…>

Все я беды выброшу в окошко,

Все мне зори радостью полны,

Мне земли России нет дороже,

Сердцу нет дороже мне страны.

Пока Вера Николаевна читает, с дерева срывается тутовник. Он рассыпается у лавочки, а ее паузы между строчками становятся все длиннее. Замечаю, что поэтесса не меняет своего положения ни когда декламирует, ни когда погружается в воспоминания. Оказывается, попав однажды под сильный ливень, она на ветру застудила правый глаз, и теперь он весь покрыт молочно-белой пленкой. Спрашиваю, что сказал на этот счет врач, она отмахивается, говорит, лечит, но ничего не помогает. Глаз не видит, но и на восемьдесят втором году жизни она продолжает писать.

Фото: Екатерина Филиппович / «Русская планета»

– На фотографиях в книгах я с двумя глазами везде, и на одной даже в этом костюме.

Мама шубку мне купила,

Шубка белая, как снег,

Я играла и простыла,

В жмурки пряталась от всех.

Снег весь белый,

Я вся в белом,

И меня не разыскать.

Снег весь белый,

Я вся в белом,

Не находит меня мать.

«Немец взял винтовку, направил на мать и сказал: “Пух!”»

Вера продолжает читать стихотворения одно за другим, потихоньку переключается на детские присказки и на стишок про петуха Петю, который «курочкам верный друг и отец». О курочках она вдруг вспоминает совсем в другом ключе — как выясняется, неспроста. Резко спрашивает:

– Когда село попало в немецкое окружение, как же это называется, когда занимают дома?

– Оккупация?

– Ага, оккупация. Вот забыла опять. Когда я училась в первом классе, к нам во двор пришли эсэсовцы. Они «яйки» забирали. А потом еще так делали: берет один кукурузу, навязывает на нитку, бросает курочке во двор. Она склевывает зерна, а он за нитку тянет, ей горло пережимает. Мать боялась, что он всех переловит, и давай звать соседку, объяснять им, что семья без отца. К нам пришли зимой, когда мы уже окруженные были этой оккупацией. Румыны и немцы, ночью. Мать испугалась, спрятала нас в подвале в сарае. Досками, листьями закрыла вход, там мы сидели. Румыны спали прямо на сене, варили мамалыгу и таскали колхозных свиней. Хорошо, что четыре дня пробыли у нас только.

Мама болела, у нее врожденный порок сердца был, она задыхалась, окна открывала постоянно. Как-то она что-то сказала фашисту поперек, а он взял винтовку, на нее направил и сказал: «пух», вроде как стрелять собрался. Там среди них один был, он все время по своей семье скучал, плакал, фотографии показывал, мол, что жену любит и двоих детей. Он заступился за маму, когда тот ее застрелить хотел.

Советская армия рыла окопы, чтобы немецкие танки не могли пройти. А в них гитлеровцы закапывали людей живьем.

Был у нас сосед, летал на «кукурузнике». Сергеем звали. Его схватили, когда он сразу после бани с мокрой головой. Вывели на мороз, лампу к лицу подносили, пытали. Потом Сергей с ума сошел, дома говорил, что жену и детей порежет и котлеты сделает. Кричал, в горячке умер.

Летели фашисты на Армавир, такая бомбежка там была, слышно у нас даже было. Чернокрылые самолеты, столько их много было… И надо мной пролетел на высоте ну, примерно, как тот дом один бом-бар-ди-ров-щик, — Вера Николаевна разбирает слово по слогам и машет в сторону пятиэтажки. — Из нутра этого самолета раздавался такой гул, будто в ванне что-то тарахтит. Корова как шарахнулась в сторону от меня. Я когда переехала в Армавир учиться, полгорода было разбито.

«Что-то вроде нашей ставропольской “Минуты славы”»

Раньше, пока здоровье позволяло, она участвовала в концертах, пела лирические романсы и удалые частушки, которые сочинила сама.

– Это было что-то вроде нашей ставропольской «Минуты славы». Мне несколько частушек дали исполнить. Еще я участвовала в фестивале, не помню, как он назывался, где-то на Мамайке проходил. Мне там сразу вручили диплом победителя, он дома сейчас у меня стоит. Я читала там много-много стихов и спела две песни. Я все помню: когда начала петь, в зале было тихо-тихо, а потом аплодисменты. Особенно «Что ты, ворон, плачешь?» всем понравилась.

Она выпрямляется еще больше, затягивает песню про ворона.

– Знать, за всех скорбящих не оплакать горя.

Книги Веры Пронзелевич. Фото: Екатерина Филиппович / «Русская планета»

Вместе с ней двор многоэтажки превращается в завалинку, от которой видно речку и поле. Она читает поставленным голосом «Земля — наше богатство и рай». В стихотворении все о привольном крае.

– В парке Победы однажды проходила городская ярмарка меда. Я пришла туда с гитарой. Меня встретила корреспондент, с телевидения что ли. Говорит, мол, пропойте нам пару частушек про мед, только не очень много, а то мы спешим. Вот я, значит, про мед и спела. Это давно было. Бывшая соседка с третьего этажа рассказывала, что меня даже по телевизору показывали, она видела. А у меня телевизора нет, я не знаю.

Вера Николаевна продолжает концерт на лавочке и переходит на частушки. Голос у нее после лирических композиций подрагивает, но в конце каждого куплета она протягивает обязательное удалое «у-у-у», как и положено в песенке-шутихе. Темные брови с белыми волосками поднимаются в такт, глубокие морщинки-лучики в уголках глаз собираются в лукавые узоры.

– Сейчас я вам про космос спеть хочу. Тут по радио передавали что-то про Марс, и я написала:

А на Марсе землянику космонавт растил весной

И привез ее в корзине прямо с космоса домой.

У-у-у!

«Не замужем, и паспорт чистый»

Прохожие начинают на нас коситься. Так бы разглядывали аквалангистов на суше. Кажется, скоро Вера Николаевна соберет зрителей, а я, уже не стесняясь, смотрю на ее тапочки с вязаным верхом. От дождя такие точно не защитят.

Называли все Федорой,

В нищете вся жизнь текла,

Стала нынче пчеловодом и богатство нажила.

У-у-у!

Но автор ни богатства, ни семьи не имеет. На старости она живет очень бедно, скорее, в интеллигентной нищете. Вместо занавесок на окнах висят простыни, в одной из них вырезана дырочка, через которую удобно наблюдать за улицей. Из-за двери доносится стойкий кошачий аромат. Соседи считают, что Пронзелевич нелюдима, ни с кем не общается, беседует лишь со своими животными. Двери она никому не открывает, настороженно замирает в коридоре.

Слышу лай собак знакомых

И на лай гоню коня

Возле низенького дома

Ты встречаешь, друг, меня

– Я же окончила техникум, потом училась заочно, а в это время работала. Постоянно в командировки ездила. Нашелся человек, железнодорожный инженер, разведенный был. Я у хозяйки жила, она нас познакомила, он ко мне и приходил. Немножко повстречались, потом мне предложение сделал. А я на четвертом курсе заочного обучения, бросить работу с командировками не могла — меня бы просто отсеяли и все. И я не вышла. Потом еще человек находился. Но он ненадежный был, тоже такой… С ним связать жизнь — толку не будет. Потом я деньги зарабатывала в две смены на кооператив. Много работала, квартиру заимела, и на этом все закончилось. Я сказала — ни с кем больше связываться не хочу. Не замужем и паспорт чистый, не расписывалась я ни с кем. Вот так предлагали двое, но я не захотела, и на этом точка.

На обратном пути к остановке проходим мимо овощной лавки. Вере Николаевне надо на рынок, и она тут же начинает читать четверостишье про сельскую ярмарку, на которой лето круглый год. Меня окончательно накрывает ощущение нереальности происходящего. Мы стоим у перехода, ждем, когда загорится зеленый.

– Больше всего спрос на мою детскую книгу, — говорит Вера с ударением на слове «спрос». — Я распродала 600 штук, и 700 экземпляров «Судьбы». Катя, ты лучше вот мне скажи, раз, говоришь, из Пятигорска приехала? Как найти председателя Союза писателей Ставрополья Александра Ивановича Куприна? Я как ни приду, мне говорят, что он в Пятигорске, не знаю, правда ли это. Мне мобильный номер его дали, а у меня телефона нет, не с чего звонить. Я просто после шестой книги хочу в Союз писателей вступить, расскажи Куприну, пожалуйста, про меня.

По дороге бабушка Вера отдает косточки из пакета самому потрепанному уличному коту.

«Для нас и церковь, и синагога, и мечеть — все дом Бога» Далее в рубрике «Для нас и церковь, и синагога, и мечеть — все дом Бога»Корреспондент «Русской планеты» побывала в «малой Мекке» — главной мусульманской святыне России Читайте в рубрике «Титульная страница» Кто виноват в постоянном росте цен?Часть населения России находится в психологическом замешательстве от развития ситуации Кто виноват в постоянном росте цен?

Комментарии

07 июля 2015, 15:53
Симпатичная и очень милая бабуля, дай бог ей здоровья!
Низкий поклон и долгие лета глубокоуважаемой Вере Пронзелевич!
07 июля 2015, 09:14
Удивительная женщина с непростой судьбой
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Анализ событий России и мира
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях и читайте статьи экспертов
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»